Родноверы Каширы, Ступино и близлежащих поселений - Обсуждения

Былины, сказания

Сказание о Кудым-оше

На широких крыльях песни

Унесу вас в край преданий,

Пусть слова мои, как зерна,

В вашем сердце прорастают.

Есть запев у древних песен.

Есть начало у народа.

Сероглазые чудины*

Жили в парме* в давний век.

Слепы низкие землянки,

Но леса вокруг просторны,

И сладка еще живая

Печень лося молодого.

Солнце им тепло дарило,

Птицы вести приносили,

И костер горячей пляской

Духов ночи отгоняли
Как велел обычай предков,

Так и жили-бедовали.

Человека гасит старость.

И когда о дряхлом старце

Смерть в заботах забывала,

Тайной тропкой уходил он,

Рыл в глухой горе пещеру

И себя в ней хоронил.

Юный Ош в родном увтыре*,

Как земля порой весенней,

Спелой силой наливался.

Дан был Ошу зоркий разум,

Мог он видеть тени мертвых.

Мог догнать стрелу в полете

И с медведем разъяренным

В жмурки весело играл.

Мать его —

Ведунья Пэвсин —

Сны разгадывать умела,

Знала, где ночует Ойпель —

Бог лесов и рек студеных,

И могла заклятьем тайным

Ослепить пришельца злого,

Зверя вывести к ловушке,

Сделать хрупким меч врага.

А шаманка рода —

Чикыш —

С хитрым духом Сюра-Пелей

На горе шепталась в полночь,

Колдовством она умела

Воскрешать людей убитых

И, сухого мухомора

Накурившись, била в бубен,

Отгоняя хворь и зло.

Был отец у Оша памом*,

На Югру ходил войною.

Привезли его однажды

Со стрелой пернатой в сердце.

Долго Чикыш била в бубен,

У костра металась птицей,

Но его из края мертвых

Не сумела возвратить.

Пама в землю положили,

В ноги — голову медведя,

А лицо накрыли маской.

И до ночи пировали,

И смотрел на них безглазо

Деревянный серый идол,

И стекал, мешаясь с жиром,

Мед с его кровавых губ.

Новый пам увтыру нужен.

И назвали старцы Оша

У костра совета памом.

Поднесли ему с почетом

Посох — знак вождя и власти,

Пояс в медных украшеньях,

И со всеми поклонилась

Пэвсин сыну до земли.

Знает волк оленьи тропы,

Знает враг, где есть пожива.

А чудское городище,

Как гнездо среди равнины,

Девяти ветрам открыто.

Чаще недруги-соседи

Из засады нападают,

Тает племя день за днем.

Он зажег костер совета:

— Потому теснит нас ворог,

Что от нас далеко боги.

На горе,

Где их жилище,

Надо вырыть нам

Землянку,

Обнести заплотом

Крепким —

Как птенцов своих

Тетерка,

Ойпель станет нас

Хранить.

У людей от дерзкой речи

Языки к зубам прилипли,

Приутихла речка Иньва,

Ожидая гнева духов.

— Пусть у тех отсохнут руки, —

Грозно вымолвила Чикыш, —

Кто пойдет к горе священной

И земли нарушит сон!

Ош разгневанный воскликнул:

— Вы мне дали этот посох,

Вы меня назвали памом,

Я зову с собой отважных,

Ну, а те, кто, словно мыши,

В норы головы уткнули,

Пусть врагам поживой станут,

Пусть им ребра гложет страх!

На реке волна вскипела,

Пуще люди оробели.

Ош к светилу вскинул руки:

— Солнце, ты глаза открой нам,

Просветли наш дикий разум!

И упал на землю сумрак,

Только лысую вершину

Заливал горячий свет.

Первым Ош взошел на кручу,

Указал, где ставить крепость

Из сосновых желтых бревен…

Время дерево источит,

Не иссякнут реки жизни.

Так с бревна, с землянки первой

Началась столица края,

Город Оша — Кудым-кар
Утренняя Заря
23:49 482 1


2
Было так: по воле старцев
Воин брал себе невесту.
Тесен Ошу тот обычай,
Как одежда не по росту.
Чикыш злобится на пама,
Над судьбой его колдует
И плетет ему ловушку
Из медовых хитрых слов.
— Есть река в краю полночном,
Там увтыр вогулов* диких,
Городзуль * — цветок весенний —
Дочь-красавица у князя.
Если мудрый пам сумеет
В жены взять княжну-вогулку,
Богатырь у них родится, —
Чикыш паму говорит.
И тоска вонзилась в Оша,
Как рыбацкий крюк в печенку…
По реке несется лодка,
Словно гусь по струям быстрым,
Ош гребцов своих торопит,
Были б крылья, полетел бы
Птицей он в увтыр вогулов,
Но далек и труден путь.
Тяжела волна на Каме,
Ветер северный неласков.
Дни, как волны, режет лодка
И копьем сквозь ночь проходит…
Наконец они пристали
К поселению чудскому,
И сама Виджо-ведунья
Пама ждет на берегу:
— Знаю, гибель нагадала
Чикыш паму молодому.
Не ходи ты за невестой
В край полуночи к вогулам,
Не пройти туда и лосю
Через хляби и болота,
Злая топь тебя поглотит,
Шею травы оплетут.
Не в обычае чудина
Возвращаться с полдороги.
Ош в лесу срубил под корень
Две дуплистые осины,
Сделал две коротких лодки —
Два корыта остроносых,
Переплел внутри ремнями
И на лапти их надел.
Говорит ведунья паму:
— Ты хитер, как старый филин,
Но мои слова запомни:
Коль сосватаешь невесту,
Что бы после ни случилось,
Ты держать обязан слово.
На колу, коль отречешься,
Голове твоей торчать.
И дала ведунья паму
В спутники слугу Ваяси.
Долго шли они на север,
Как на лыжах, на корытах —
Грязь ворчала под ногами,
Пузырями исходила,
Из глубин зловеще тлели
Топи тусклые глаза.
Руки трав хватают пама,
Ряской лыжи оплетают,
Нету сил камыш раздвинуть…
Наконец привел Ваяси
Оша в край, где прячут горы
В облаках свои вершины
И плывет с ночного неба
Неземной холодный свет.
Но гостей не приглашают
В поселение вогулы,
Князь велел закрыть ворота.
У стены они остались,
Как бездомные собаки.
А на остром частоколе
Черепа висят людские,
Смотрят,
Скалясь,
С высоты.
Ярость Ошем овладела,
Он всю ночь бродил по лесу,
Словно лось, ломая сосны.
На другое утро снова
Не зовут их в городище.
Кружат вороны над ними,
В черепа стучат, как в бубен…
И еще минула ночь.
Гневный князь выходит к паму
— Ты пришел меня позорить,
А не свататься за дочку!
Женихов здесь много было,
Все робели, как телята,
Дочь мою Костэ увидев:
Так страшна она собою.
Всем я головы отсек!
Место есть на частоколе,
Где и твой повесить череп!..
Не смутить угрозой Оша:
— Я женюсь, сдержу я слово.
Разве голову от счастья,
Может быть, я потеряю… Удивился князь и Оша
К чуму дочери ведет.
Входит Ош, откинув полог, —
Там сидит на мягких шкурах
Дева — чудище лесное:
Руки — что паучьи лапы,
А лицо — как морда зверя.
Лишь глаза ее прекрасны,
Лишь глаза полны печали,
Горя черного полны.
Словно небо раскололось
И обрушилось на Оша:
Или он богов прогневал
Тем, что думать смел о счастье
И тоска терзала душу,
Как ягненка росомаха?!
Лучше гнить на частоколе,
Чем себя проклясть навек!
И услышал голос нежный:
— Ты меня, жених, не бойся,
Облик мой не настоящий.
Сброшу чары колдовские,
Если ты меня полюбишь,
Снова девицею стану…
И в глазах ее светились
Страх, и горе, и любовь.
Сердце Оша содрогнулось,
Пред ее судьбою черной
И своя беда померкла.
Или с ним играют в жмурки
Боги, правящие жизнью?
Он покинуть чум не может,
Он от глаз ее раскосых
Взгляд не в силах отвести,
И не в силах горьким словом
На мольбу ее ответить:
— Пусть не знать мне женской ласки,
Пусть друзья меня покинут,
Но не дам тебя в обиду
Хитрым йомам* и колдуньям,
Злой старухе Танварпекве*.
Станешь ты моей женой!
Он приблизился к невесте
И рукою сильной обнял,
И она, внезапно вскрикнув,
На меха лицом упала.
А в горах взметнулись вихри,
Бродит эхо по ущельям —
То хохочет Танварпеква,
Гонит йомов из пещер.
Князь велит готовить свадьбу,
Привести оленей белых
И священный белый камень
Окропить их жаркой кровью.
Мать к огню ведет невесту:
Пусть огонь ее очистит
От заклятий Танварпеквы
И прогонит злую хворь.
Пред огнем водою горной
Мать лицо ее умыла —
Брызнул свет из окон неба,
Сотряслась земля от грома,
И с лица Костэ отпала
Шкура зверя — волос черный,
И паучьи лапы сохнут,
Осыпаясь с белых рук.
К жениху она выходит,
Городзуль — цветок весенний,
А лицо ее — как утро,
А глаза — озера света,
Звон ручья — ее улыбка.
Обмер князь, ее увидев,
Ош сказать не может слова —
От красы ее ослеп.
Пир устроил князь на славу.
Снарядил он дочь в дорогу,
Сорок воинов скуластых
В лодках подняли подарки.
Долог путь — свиданье сладко:
Ош с Костэ домой вернулся,
Сладким медом и весельем
Встретил их родной увтыр.

Минул год. Тропой ночною
Шли две женщины сквозь парму
Пэвсин с посохом рогатым
И Костэ с малюткой сыном.
Шли они к горе священной,
Где, источенные ветром,
Камни серые похожи
На животных и людей.
Словно речка золотая,
Разлилась заря над пармой,
Дальних гор рукой коснулась
И реку зажгла румянцем.
Пэвсин — старая ведунья —
Собрала росу в ладони,
Окропила ею внука
И Костэ омыла грудь.
— Слушай, дочь моя. Не ведал
Край наш прежде зимней стужи,
Птицы гнезд не покидали.
Рос тогда у нашей пармы
Сын — охотник сероглазый.
Он однажды гнал оленя,
Видит: радуга Энешка
Воду пьет из родника.
Он схватил ее, подкравшись:
— Коль ты пьешь земную воду,
Напои меня небесной!
Птицей радуга взметнулась,
И охотник очутился
В небесах,
Где дремлет солнце,
И его на звездных тропах
Змеи молний стерегут.
И решил добыть охотник
От него огня кусочек.
Солнце он схватил руками
И обжег себе ладони,
И тотчас же вихри злые
Вниз к земле его швырнули
Стал он падать…
Вдруг очнулся
В легких нартах золотых.
Мчит олень золоторогий
Нарты те над облаками,
Дева Зарынь ими правит:
— Люб ты мне,
Охотник дерзкий,
Потому тебя спасла я.
Солнцу-батюшке перечить
Даже я, заря, не смею,
Лют его небесный гнев.
На траву спустились нарты.
По цветам ступает Зарынь,
С ветерком играет в прятки,
Оленят ласкает робких.
Молвит сын зеленой пармы:
— Что тебе в краю небесном?
Оставайся с нами, Зарынь,
И моей женою будь.
Небо вспыхнуло пожаром,
Как вороны, заметались
Клочья черных туч над лесом,
Слышит Зарынь голос грома:
— Ты отца покинуть хочешь?
Гнев его узнает парма!
Пусть леса окоченеют,
Реки вымерзнут до дна!
И ушло померкнув солнце.
Вылез мрак из темных щелей,
И простерлись над лесами
Ледяные руки стужи.
Но укрыла матерь-парма
В чаще сына и невестку
И дала им кров и пищу,
От беды оберегала.
Так семь лет они прожили,
Семь сынов родила Зарынь.
Но, о дочери тоскуя,
В небеса вернулось солнце —
И огнем вскипели реки,
Камни плавились от жара.
И сказала мужу Зарынь:
— Я к отцу идти должна —
Или он всю землю выжжет.
Пусть мне будут утешеньем
Дети, что уйдут со мною.
Но не хочет матерь-парма
Отпустить на небо внуков.
Сотворила парма эхо.
Сыновей скликает Зарынь —
Вторит эхо ей вдали.
Сыновья ушли за эхом,
В небеса вернулась Зарынь,
Не смогла детей дозваться.
С этих пор прозрачным утром
Сходит Зарынь на вершину
И прядет златые нити,
И росой студеной плачет:
Сыновей своих зовет.
А охотник сероглазый
Не забыл заветной думы
Раздобыть огонь у солнца.
Сыновьям он сделал луки,
Восемь стрел вонзились в небо,
И кусок огня живого
Откололся от светила
И к ногам стрелков упал.
Потому и чтят чудины
Зарынь — деву заревую,
Чтят живой огонь небесный…
Пэвсин кончила сказанье.
И Костэ малютку-сына
Подняла навстречу утру,
А внизу дремала парма,
И олень трубил вдали.

Отвечать в обсуждении могут только участники группы
Подпишитесь, чтобы получать уведомления о новых записях.